К. Федин. К соратникам по литературе


Сб. статей "Искусство принадлежит народу"
Изд-во "Советская Россия", М., 1963 г.
Приведено с некоторыми сокращениями.
OCR Artvek.Ru


Состоявшиеся встречи руководителей Коммунистической партии с деятелями литературы и искусства отозвались горячим эхом во всех республиках, везде по Советскому Союзу.
Множество откликов писателей появилось в печати, раздалось по радио. Это был ответ на призыв партии к единству с нею всех писателей и работников искусства. Нашему пленуму предстоит рассмотреть, как протекает работа организаций Союза писателей в важнейшей области принципов, положенных в идейно-художественную основу деятельности союза.
Позвольте мне высказать в этой связи некоторые свои мысли.
Есть прекрасное слово: современник. Выражаемое им понятие очень широко. Оно всеобъемлюще, если взято формально: люди одной эпохи. Но стоит, например, сказать, что Гарибальди был современником Бисмарка, как понятие сразу дифференцируется. Его содержание определяется не столько принадлежностью людей одному времени, сколько их отношением к этому времени.
Конечно, современники сопоставимы и по контрасту. Но слово «современник» приобретает оттенок понятия родства, если люди сопоставляются по близости взглядов на свою эпоху. В таком явлении истории, каким была пушкинская плеяда, наряду с почти полными ровесниками Пушкина в созвездие вошли и старшие по возрасту поэты. И тех и других роднило схожее представление о признании художника, о задачах его деятельности, и,— современники — они закреплены в памяти поколений как соратники.
Дело времени требует от человека участия. Подавляющее большинство людей участвует в этом деле из стремления к лучшему. Утверждение на земле лучшего — это и есть цель, побуждающая человека к соратничеству, сотрудничеству с живыми современниками, близкими по духу.
В разгар гражданской войны Горький написал предисловие к переизданию «Сказок об Италии». Там есть такие слова: «...людям слишком часто и настойчиво говорят, что они плохи, почти совершенно забывая, что они — при желании своем — могут быть и лучше».
Я нахожу слова эти превосходными. И для меня нет сомнения, что высшая задача художника — разжечь это желание людей быть лучше. Отсюда ответственность художника за свое искусство — ответственность перед современниками и, стало быть, перед будущим.
Художник и общество, художник и политика, художник и свобода — темы эти существуют издавна, сопутствуя жизни искусства, как бы включенные в состав его понятия. В периоды обострения общественных противоречий искусство переживает подъемы, кризисы и оттачивается как оружие борющихся сторон — революции и реакции. История повествует нам об этом убедительно.
Сейчас, когда мир резко разделился на два противостоящих друг другу лагеря, тема «художник и общество» снова поднимается на гребень.
Примечательна позиция той стороны, которая на Западе неизменно выступает против социалистического реализма в искусстве, отказываясь признать его прогрессивным явлением нашей революции. Чем ближе стоят наши противники к крайним толкам различных западных художественных течений, тем больше они претендуют на собственную мнимую революционность. Но эти крайние «революционеры» обретают себе покров в консервативных, реакционных кругах общества. Так, в частности, обстоит с абстракционизмом.
«Независимость» художника от политики, «свобода» его, чаще всего выражаемая презрением к общественному мнению, были и остаются козырями Запада, особенно среди экстремных толков. От времени козыри сильно потрепались. В действительности связи искусства с политикой на Западе нисколько не скрываются — это приметно и по католикам, и по разновидным демократам начиная с социалистов.
Если рассматривать факты более локально, так сказать, в рамках сознания художника, и говорить, например, о принципе «самовыражения», то и здесь нельзя констатировать независимость искусства от мира сего.
Почти курьезом кажется такая деталь. Художники крайне левого фланга, выпуская в свет монографии или проспекты, рекламы своих творений, снабжают их своими портретами, тщательно исполненными... фотографом. Уж это куда «правее», чем реализм! Да и среди трудов этих художников автопортреты их обычно дают основательный крен к реализму, так что по ним можно составить представление о натуре, пусть отдаленное. Почему бы не изобразить себя в виде трех-четырех болтиков со скуфейкой поверх, как показаны в монографиях прочие человеки?
Художник хочет быть узнанным, запечатленным в представлении о нем людей. Он хочет, непременно оставаясь индивидуальностью, войти в общество. Хочет работать не только в угоду своему замкнутому воображению, но и для воображения других. Он ищет взаимопонимания с обществом. Но для этого надо не окольцовывать себя кучкой избранников или чудаков, но расширять общение с людьми и, если хватит таланта, расширять до признания его народом.
Советская литература со своих изначальных шагов осознавала воспитательную роль искусства в обществе. Она работала и будет работать во имя человека — того нового человека, ради которого прогремел на земле Октябрь. Всестороннее совершенствование, обогащение духовного мира человеческой личности, а с нею общества останется навсегда целью нашего искусства.
Не означает ли это примитивной утилитарности по отношению к высокому призванию художника? — спрашивают нас.
Нет, нисколько. Мы останавливаемся перед произведением мастера, наверно, с тем же чувством, с каким Пушкин, придя на выставку Академии художеств, смотрел на статую «Играющего в бабки». Он воспел эту скульптуру, как покоряющее изображение человеческой силы и красоты, а вовсе не за пригодность ее для инструктажа по игре в бабки. Но, посвящая статуе стихи, он знал, что она наносит удар по застывшим канонам классицизма и служит вызовом консерваторам.
Пример лишний раз может напомнить, что советская литература бережлива к драгоценным традициям прошлого. И — к слову: Вяземский, соратник Пушкина по плеяде, с точностью сказал о нем, что краски его романтики сливаются с красками политическими. Думаю, и здесь мы не нарушаем великой русской литературной традиции, привнося в социалистический реализм краски романтики и политики.
Советская художественная литература стоит на том, что искусство выполняет воспитательную роль в обществе средствами эстетическими и отвергает прикладные приемы утилитарности. Но воспитатель не должен забывать о самовоспитании.
Последние годы в центре интересов советской художественной жизни было пополнение ее новыми силами. Выделились имена, которые еще недавно были неизвестны в широких кругах. Приход новых, одаренных людей в литературу, в искусство, как это было и раньше,- свидетельствует о богатстве нашего народа талантами.
Литература, особенно поэзия и проза, привлекла к себе внимание обширных читательских масс и необыкновенно раздвинула аудиторию советской молодежи. В этих условиях должно было вырасти значение литературной критики. Надо сказать, ее штурвал работал сначала так же уверенио в одну сторону, как потом — в другую. Период порицаний, осуждений, а иногда и полного неприятия молодых авторов — этот затянувшийся период сменился бурной весной похвал, восторга, комплиментов. Стало казаться, будто мы попали на грандиозно задуманный юбилей и утопаем вместе с юбилярами в ласковых адресах.
Все это, конечно, не лучший способ воздействия на формирование талантов: едва ли мы ускорим их расцвет, если будем то окунать их в крещенскую прорубь, то втискивать в парильню. Нет более благоприятной школы для художника, нежели критика его произведений, основанная на серьезном целенаправленном анализе. Такая школа помогает художнику в его труднейшей работе самовоспитания. Трудности этой работы, не прекращающиеся всю жизнь, особенно остро испытываем мы в начале своего пути. В чем же эти трудности состоят? Отмечу борьбу между чувственным познанием мира и осмыслением действительности, во-первых, и борьбу за художественное выражение или форму, во-вторых.
Должен сказать, однако, что для молодого художника эти трудности обычно меняются местами — борьба за овладение формой выдвигается на передний план. Как передать свое чувство, свою мысль, как выразить их в образе, и притом именно по-своему, отлично от других,— кто из нас не мучился этими поисками, не мучится и в зрелые годы, уже, казалось бы, достигнув мастерства? Пора первых дебютов исполнена жадности таких поисков. Иногда они заглатывают дебютанта, как кролика. Молодой, вступающий на писательскую дорогу литератор знает, что, принеси он свой опус туда, где его ожидает оценка, он будет встречен по одежке: «А ну, каково твое умение?» Умение, искусство в первичном смысле, делается настоящим искушением и нет-нет превращается в самоцель. Множество явлений уже существующего искусства стоит перед глазами будущего художника, и он среди них ищет такое, которое бередит его восприятие. В разноречии явлений он отыскивает образцы, побуждающие сделать выбор, и образцы складывают его вкус.
Говорится: о вкусах не спорят. Но поговоркой этой дорожит разве лишь тот, кто предпочитает никогда не вмешиваться в споры. А где ожесточеннее спорят о вкусах, если не в искусстве? И что важно — жарче всего пылают споры, когда искусство пытается отстаивать задачи формы как самоцель, то есть часть выдать за целое.
Поэт и драматург Бертольд Брехт в своих посмертно опубликованных в ГДР «Календарных заметках» рассказал об одном любителе растений. Однажды садовник вручил ему секатор и предложил придать деревцу лавру форму шара. Любитель начал подстригать лавр, но чем больше старался, тем кривее становилось деревце, и он все снимал кривизну, укорачивая и укорачивая ветви. Когда он кончил работу, садовник посмотрел на нее и сказал: «Шар вижу. А где же лавр?»
Басенка достойна не только прославленного остроумия Брехта, но и того, чтоб ее включили в классические пвсобия по эстетике (если она уже там не побывала).
Когда бы с поисками формы художником дело обстояло проще, то гениальные писатели оставили бы по себе не то наследие, которое нынче лежит перед нами. Вглядитесь в рукописи Льва Толстого. Они и для опытнейшего текстолога — настоящие джунгли. Но Толстой напластывал сваи бесчисленные варианты друг на друга не только ради своеобычности так называемой «простоты». И, кстати, не так-то его форма проста. Он бился над рукописью, чтобы его чувство выло испытано и его мысль была понята читателями так, как он испытывал и понял их сам. Вот чему единственно должна была служить и служит толстовская «простота» выражения.
Подлинный художник, обрабатывая свой «шар», ни на минуту не позабудет, что секатор в руке несет с собою либо жизнь, либо смерть.
Жизнь есть сущность искусства. И насколько наш мир является плодом чувствований и разума человеческого, настолько для художника они составляют основу его произведений. Брать за исходное лишь одно из этих начал — только чувство или только разум — значит разрушать основу. Тут опять нельзя не вспомнить Горького. Говоря о молодых писателях, он высказал мысль об испытываемом ими притяжении двух сил истории — мещанского прошлого и социалистического будущего. По его наблюдениям, «люди колеблются: эмоциональное начало тянет к прошлому, интеллектуальное — к будущему».
Но это наблюдение касалось людей, получивших запас эмоций в дореволюционные времена — молодежи начала 30-х годов. Нынешнее юное поколение уже с молоком матери впитывало иные эмоции, и социалистическая школа, советский строй организовывали его сознание совсем не в духе давнего прошлого.
Все же нельзя отрицать, что и поныне в нашей художественной среде мы сталкиваемся с практикой, которая пренебрегает нерасторжимостью чувственного с интеллектуальным в основе искусства, считая, что одно лишь видение мира способно питать художника в его соприкосновении с действительностью.
История дала много уроков, когда такой путь приводил к утрате какого бы то ни было осмысления жизни. Полагаясь всецело на субъективные ощущения, художник оказывается во власти их — его волей управляют восприятия. С лотерей смыслового содержания искусства претерпевает крах и видение мира, и тогда уже излишним кажется даже кривенький «шар». Довольно одного символа — этим обычно кончается прерогатива эмоций. Довольно скрещенных палочек, обрызганных сырой глинкой: это уже человек, если вам угодно. Проходя на вернисаже мимо подобного «человека», вы мучаетесь несравнимо больше, нежели мучился искатель-абстракционист, разводя в миске глину, чтобы создать символ. Может быть, мучить вас входит в его намерение? Но тогда он просто традиционен: на рубеже века зтим занимались футуристы.
И право же, не всякой традиции следует отдавать дань.
Надо сказать, когда мы ведем спор с Западом, мы далеки от того, чтобы валить все в кучу. У нас много друзей, близких нам прогрессивных людей искусства. Им ясны наши позиции, они видят, разделяют наши цели. И мы дорожим их пониманием. Советские международные связи, очень расширившиеся в послевоенные годы, включают не одних наших единомышленников. Мы сотрудничаем с людьми разных взглядов, часто весьма далеких,от наших. Сотрудничество это продиктовано настойчивыми интересами времени — и прежде всего в силу того, что все народы нуждаются в сохранении мира. Осознание угрозы военного столкновения побуждает к добрососедству между государствами, народами, а соседями в нынешний век сделались и отдаленнейшие страны.
Тут должна господствовать откровенность, как в любом деле, построенном на доверии. Поэтому идейные противоречия, если до них доходит, должны высказываться с прямотой.
В спорах мы — спорщики и не кривим душой. Того же ожидаем от противной стороны, не рассчитывая на лояльность там, где ее нет. На Западе существуют разных оттенков «специалисты по России», «специалисты по советским вопросам». С их помощью из десятилетия в десятилетие распространяется легенда о том, что социализм нивелирует художественные индивидуальности. За это время советская литература выдвинула писателей таких различных стилевых достоинств, таких особых примет мастерства, таких контрастных национальных красок, что по своим новаторским качествам она, наша литература, стала небывалым явлением в истории словесных искусств. Неужели мы смиренно склоним головы перед «специалистами по... вопросам» и примем их легенду за истину?
Нет, мы скажем: каждый из нас решает — что и как писать, без подсказок западных советников. Каждый художник выражает свое чувство в соответствии с пониманием долга перед народом и особенностями своего таланта, своей художественной индивидуальности.
Это вошло в основы социалистического реализма, в эстетические принципы советской литературы. И мы рады, что значение художественной индивидуальности подтверждено и Никитой Сергеевичем Хрущевым в заключительной части его речи на встрече руководителей Коммунистической партии с деятелями литературы и искусства.

Продолжение книги ...



При цитировании гиперссылка обязательна.